Меню Рубрики

Тем крепче я сжимал его горло

«Пожалуй, я становлюсь слишком старым для такого рода дерьма» — размышлял Грант Салливан.

Какого черта он делает здесь, в джунглях, если поклялся, что нога его не ступит сюда снова? Задание было нелегким – спасти богатенькую особу из высшего общества. Но из того, что он увидел, выходило, что эта особа совсем не хочет быть спасенной. Большую часть времени она проводила, лежа в шезлонге возле бассейна, смеющаяся и довольная жизнью. Вставала она поздно, день проводила загорая и плавая в бассейне, а по вечерам пила шампанское в выложенном керамической плиткой патио.

Ее отец сходил с ума, беспокоясь о ней, думая, что дочь страдает от неслыханных пыток похитителей.

Напротив, леди выглядела так, словно находится в разгар сезона на Ривьере. Она, безусловно, не подвергалась никаким пыткам. Если кто-то и был подвергнут пыткам, подумал Грант с растущим гневом, это он сам. Его искусали комары, одолели жужжащие мухи, ноги совсем затекли без движения, и замучил голод.

Он ненавидел местную еду, предпочитая питаться впроголодь. Влажность растравила старые раны, слишком много старых ран, и сейчас они снова причиняли боль. Нет сомнений: он слишком стар для подобной работы. Ему тридцать восемь, более половины своей жизни он провел, участвуя в военных операциях по всему миру. Он настолько устал, что, наконец, год назад покончил со службой и спецоперациями, не желая ничего, кроме как просыпаться в одной и той же кровати каждое утро. Один — потому что ему не нужна была компания, или что-либо другое, он предпочитал оставаться в своем аду в одиночестве.

Пожалуй, он еще не дошел до того, чтобы поселиться, в пещере, как отшельник, коим многие его считают.

Вместо этого, он купил старенькую ферму, в штате Теннеси, расположенную в горах, надеясь, что знаменитые местные туманы надежно укроют его от нежеланных гостей из прошлого. Но, по всей видимости, прятался он недостаточно хорошо: некоторым людям не составило труда найти его. Они могли узнать его местонахождение в любое время. И всякий раз, когда работа касалась джунглей, а также требовала опыта и знаний, Грант Салливан был лучшей кандидатурой.

Движение в патио привлекло его внимание, и он осторожно сдвинул на дюйм широкий лист тропического растения, чтобы очистить обзор.

Девушка двигалась через патио, одетая в пышный сарафан и сабо на каблуках, на лице огромные солнцезащитные очки, скрывающие половину лица. В руках она держала книгу и высокий стакан чего-то, определенно вкусного и прохладного. Через минуту она уютно расположилась на одном из концов бассейна, в шезлонге — лучшее времяпровождение для такого жаркого дня. Она помахала охранникам, патрулирующим площадь виллы, и улыбнулась им, отчего на щеках у нее появились очаровательные ямочки.

Черт возьми, неужели она не понимает, в какое дерьмо вляпалась и чувствует себя здесь в полной безопасности? Зачем ей понадобилось убегать из под папочкиного крыла, стараясь доказать себе и всему миру свою независимость? Единственное что она доказала – замечательный талант впутываться в самые горячие неприятности.

Она просто дура. Вероятно, даже не понимает, что является одной из главных подозреваемых в запутанном деле о шпионаже, в котором сплелись интересы, по крайней мере трех правительств и ряда крайне серьезных организаций. Это дело касалось секретных микрофильмов, пока считающихся пропавшими без вести.

Единственное, что спасало ей жизнь до сих пор, было то, что никто не был уверен, насколько много она об этом знает, и знает ли что-нибудь вообще. Знала ли она об участии своего шефа, Джорджа Перселла в шпионской деятельности, или она всего лишь его секретарь, а может быть, еще и любовница? Может ли она знать, где микрофильмы, или же об этом знает только Луис Марсель, который исчез одновременно с ними?

Единственная вещь, которую все знали точно, заключалась в том, что какое-то время микрофильмы находились у Перселла. Но он неожиданно умер от сердечного приступа, а микрофильмы так и не смогли найти. Может быть, Перселл уже передал их Луису Марселю? Марсель исчез за два дня до смерти Перселла, и если микрофильмы у него, он, безусловно, должен объявиться в ближайшее время. Эти микрофильмы нужны всем – американцам, русским, сандинистам, и всем повстанческим группам Центральной и Южной Америки. Черт их побери, эти микрофильмы нужны даже эскимосам.

источник

Он мог бы никогда не найти ее, если бы в то утро у него не кончился кофе и если бы после полудня он не поехал в табачную лавку. Есть много вещей, без которых человек может обходиться, идя по следу: хорошая пища, свежая вода, чистая одежда, удобная кровать и дружелюбное солнце над головой, когда он просыпается утром. Можно даже предположить, что некоторое время мужчина может обходиться без кофе или без сигарет — но только не без того и другого одновременно.

Солнце уже клонилось к закату, когда Адам Вуд прискакал в местечко Литтл-Хорс, что в штате Колорадо. Дождь шел три дня напролет, и улицы маленького городка тонули в грязи; грязь хлюпала под копытами коня, ее брызги летели на штанины, и брюки так испачкались, что их первоначальный цвет невозможно было узнать. Адам насквозь промок, замерз и выглядел жалко. Хотя дождь теперь только моросил, вода капала с полей его шляпы, стекая за ворот, а вещи его пахли плесенью. Ничто не манило его сильнее, чем желтый свет окон магазина вдали, разве что вывеска «Румз энд милз» напротив, через улицу.

Адам привязал лошадь возле магазина и пошел к двери, проваливаясь по щиколотку в грязь. Он так устал, что даже не мог ругаться. Сделав бесполезную попытку очистить подошвы о дощатый настил, он вошел в помещение и снял шляпу. Первый раз за эту неделю у него сегодня будет горячая еда, теплая ванна и крыша над головой. Но сначала он сделает то, ради чего сюда приехал.

До закрытия оставалось времени совсем чуть-чуть, и хозяин растерянно смотрел, как нежданный посетитель оставляет грязные следы на чистом полу.

— Да. Фунт кофе и банку табаку.

В магазине было тепло, пахло пыльными рулонами ткани и кислым сыром. Адам внезапно понял, насколько же он голоден.

— И отрежьте мне этого сыра на пять центов, пожалуйста.

Немного повеселев, что покупатель берет так много, владелец магазина положил табак и кофе на прилавок и снял стеклянный колпак с круга сыра.

— Да, — рассеянно ответил Адам. — Давно.

Он рассматривал полку с безделушками около окна: дамские веера, медные подсвечники, раскрашенные вазы. Его внимание привлекла фарфоровая музыкальная шкатулка, он наклонился и взял ее в руки, с улыбкой слушая металлические звуки вальса, зазвучавшего, когда он поднял крышку, Консуэло понравилась бы эта вещица. Она любила прелестные изысканные вещи, и каждый раз, когда Адам держал в руках что-нибудь красивое, он думал о ней. Он начал всерьез размышлять, а не купить ли ему эту музыкальную шкатулку только ради улыбки в ее глазах, которая непременно появится, когда он вручит ей подарок.

Он резко закрыл крышку и поставил шкатулку на полку. Зачем ей нужна безделушка, если он не привезет ей то, о чем она мечтает?

— Дома вас ждет девушка? — поинтересовался мужчина за прилавком. — У нас есть несколько очень милых вещиц, сделайте хороший подарок юной леди.

Адам что-то невнятно пробормотал в ответ и взял с полки деревянный почтовый ящик. Его не слишком интересовал этот ящик, и его желудок начинал напоминать ему о горячей еде, которая ждала его на другой стороне улицы. Но он уже давно не бывал в магазинах, и ему нравилось трогать славные безделушки и мечтать о лучших временах.

Он уже собирался вернуть товар на полку, как вдруг клеймо ремесленника на обратной стороне изделия привлекло его внимание. У него давно вошло в привычку проверять торговый знак на той или иной вещи — впрочем, он всерьез и не ожидал его обнаружить. На этот раз он не поверил своим глазам.

«Он долго смотрел на почтовый ящик, а затем протянул его хозяину:

— Вы знаете человека, который это изготовил?

Хозяин магазина поправил очки в проволочной оправе и бросил взгляд на маленькое клеймо.

— Ну да. Я его знаю. Его имя Хабер, Джереми Хабер.

Приезжает сюда раза два в год и продает свои товары. Хороший мастер, таких не много в здешних местах…

Адам старался говорить спокойно:

— Он приезжает сюда с девушкой?

Хозяин магазина посмотрел сначала удивленно, затем с подозрением.

— Да, со своей дочерью. Прелестная крошка, сколько я помню, она всегда путешествует вместе с ним.

— Наверняка вы не знаете, где они сейчас, правда?

Подозрение в глазах владельца магазина перешло в настороженность.

Мужчина за прилавком поразмышлял немного, но что-то в лице молодого человека убедило его, что он безобиден.

Адаму обычно говорили правду, и он знал, что ему не лгут.

— В это время года они обычно останавливаются ниже по Платт-Ривер. Слышал, как в последний раз, когда они здесь были, они говорили что-то насчет Грин-Ривер.

— Грин-Ривер? — переспросил Адам. — Где это?

— Миль сорок на восток. Неблизкий путь, я вам скажу, да и надолго они не остаются на одном месте.

Адам посмотрел из окна на серый, пасмурный день.

Дождь снова полил, крупные капли падали в двухфутовые лужи, бежали по бокам его забрызганного грязью коня. Нужно взять другую лошадь, чтобы она могла скакать всю ночь.

Но даже в этом случае шансы найти их не слишком велики.

Желтые огни гостиницы через дорогу манили к себе.

Его плечи понуро опустились, когда он, отвернувшись от окна, обратился к хозяину магазина:

— Заверните-ка вместе с сыром немного содовых крекеров.

Он также купил и почтовый ящик. Он обошелся ему в два доллара, но если ему хоть чуть-чуть повезет, это окупится.

Энджел Хабер смотрела на мужчину, сидящего за столом напротив нее, с брезгливым презрением. Бедняга от отчаяния покрылся потом, а в его глазах, изучающих карты, которые он держал в руках, застыло выражение пойманного кролика. Может, она бы его даже пожалела, если бы не отвращение, переполнявшее ее. Если не умеешь играть, не садись за стол.

— Ну что, каменная рожа, — процедила она нетерпеливо, — что надумал? Ты в игре или выходишь?

Взгляд незадачливого игрока был устремлен к двери, как будто он ждал, что сейчас сюда войдет сам Господь Бог с горсткой наличных и выручит его из неприятной ситуации.

Его кадык нервно задвигался, когда он прикоснулся к картам, а затем повертел в руках две последние монеты.

— Послушайте, — начал он, — я почти разорен. Если бы кто-нибудь мог одолжить мне пять долларов…

Сидящий слева от него Ред Крейгор презрительно фыркнул, потом расхохотался:

— А почему мы в Сэм-Хилле должны захотеть это сделать, незнакомец?

— Потому что большая часть денег в этой куче моя!

Джимбо Кац, сидящий рядом с Энджел, захихикал:

— Эй ты, мистер, у тебя в руках нет ничего такого, что стоило бы пятерку. А ты что скажешь, Энджел?

Энджел только пожала плечами:

— Ни у кого из вас, ребята, нет ни в руках, ни где-то еще ничего такого, за что бы я заплатила.

Эти слова вызвали новый взрыв хохота и несколько непристойных шуток, но вскоре наступила тишина из-за того, что положение игроков было неравным. Никто не заходил слишком далеко, если рядом была Энджел. Во-первых, ее любили и им понадобятся ее деньги в следующей игре. Во-вторых, все знали, что никто в трех ближайших округах не мог сравниться с ней во владении ножом. В-третьих… это была Энджел.

Грин-Ривер был так себе городишко, а «Одинокий бык» — так себе таверна. Но у них было то, чего не было ни у кого другого: у них была Энджел. Она уже три месяца посещала «Одинокий бык», а это достаточный срок, чтобы заметить, как возрос интерес посетителей к этому заведению. Они восхищались ею, они смотрели на нее, они говорили о ней так, как гордый владелец ранчо говорит о хорошем участке пастбища. В городке не было ни одного мужчины, который бы не был хоть чуть-чуть в нее влюблен. Она принадлежала им всем.

Энджел приходила каждый вечер и садилась за столик, стоящий в центре зала, перебирала карты, ожидая начала игры. Она могла позволить мужчине купить ей стаканчик или два виски, но ничего больше им не позволяла. Она приходила сюда, чтобы играть. Мужчины приходили в таверну поглазеть на ее соблазнительную грудь, выпирающую сквозь мягкую ткань одежды, или, когда она была в игривом настроении и, как сегодня, надевала платье с очень низким декольте, полюбоваться на округлость ее белых плеч и на игру света и тени на ее ключицах, пока у них не пересыхало во рту и не мутилось в голове. Они глаз не могли оторвать от бликов закопченной лампы на ее черных локонах, и запоминали изящную линию ее подбородка, и иногда весь вечер проводили в ожидании, когда в этих больших темно-синих глазах или в уголках рта заискрится улыбка. Они, разумеется, тоже играли, но чаще всего проигрывали. Время от времени Энджел позволяла им выиграть, просто ради того, чтобы они приходили сюда снова, но ей необязательно было это делать. Они бы все равно возвращались.

источник

Она
Пошалим?)
Он
Давай попробуем.
Она
Ночь. Ты дома. Лежишь под одеялом. Дома никого нет. Я это знаю. Тихо захожу к тебе. В комнату. Вздыхаю. Как бы я тебя сейчас съела. Но. Тихонько подхожу к кровати.
Он
Я сплю и ничего не подозреваю
Она
Отгибаю одеяло и начинаю медленно подниматься вверх. Чтобы тебя не разбудить. Провожу своими пальчиками по твоим ногам, поднимаясь все выше. И выше. И вот мои руки уже у тебя на бедрах.
Начинаю легонько целовать твое тело. Сначала ноги. Потом, поднимаясь вверх, бедра, живот. Слегка провожу языком от пояса до подбородка. Опускаю поцелуи ниже. И ниже (ты в чем спишь?)
Он
На мне ничего нет.
Она
Одна рука сжимает твое бедро. Другой легонько беру твой член в руку, кончиком языка провожу по всему стволу, снизу вверх. Коснулась губами головки. Медленно беру его в рот. Потихоньку ласкаю его языком.
Чувствую, как он напрягается. Все больше. Ласкаю его языком. Язык движется вокруг головки. Касается уздечки. Зная, что ты скоро проснешься от этого. Еще больше возбуждает. Снова медленно беру его в рот, поглубже.
Он
Я начинаю ворочится, мой член уже в полной боевой готовности
Она
Выпустила его изо рта. Провожу язычком по головке. облизываю, покусываю ее нежно. Играю язычком с самым кончиком головки. Взяла его в рот, погрузила до конца, губы плотно обхватывают ствол. Снова выпустила член изо рта. Языком вдоль ствола, до яичек,облизала их. снова вверх по стволу.
Он
Я открываю глаза, не сразу понимаю, что приходит. На моем лице появляется улыбка. Мне очень нравится. Одной рукой я крепко хватаю тебя за волосы и начинаю нежно двигать твоей головой, вверх-вниз, вверх-вниз. Я поворачиваю твое лицо на меня, ты не прерываясь поднимаешь глаза и смотришь в мои. Мы понимаем, что это очень нравится друг другу.
Она
Опять взяла член рот. Подняла взгляд на тебя. Смотрю в твои глаза. Посасываю член, плотно прижимая его языком к небу. Насаживаю ротик на член. Полностью. До упора. Он пульсирует. Выпустила его. Во рту только головка. Провожу языком вокруг головки, касаюсь уздечки. Поднимаю голову, смотрю в твои глаза. Тебе нравится. Я возбуждаюсь от этого еще сильнее. Играю с головкой, провожу самым кончиком языка вокруг, легонько беру ее в рот, не отрывая от тебя взгляд. Беру член полностью в рот, снова вовсю длину, до горла.
Он
Вижу, как тебе мешается и попадает в рот прядь твоих волос, нежно, с заботой и любовью левой рукой подбираю их и перекладываю в другую руку к остальным волосам. Я постепенно начинаю ускорять твой темп своей рукой. Вижу, как тебе это нравится. Ты двигаешься уже с такой скоростью, что ты не успеваешь глотнуть воздуха. По моему члену вниз текут твои слюнки. Я резко снимаю твою голову со своего члена и слышу твой глубокий вдох, будто ты всплыла на поверхность воды после длительного погружения.
Не дав тебе полностью заполнить легкие свежим воздухом, я стремительно подношу твое лицо к своему, крепко держа тебя за волосы. Я вижу страсть в твоем лице. Наши губы соприкасаются, и мы погружаемся в страстном поцелуе…
Она
Сердце бешено бьется. Целую тебя настолько сильно, насколько возможно. Кажется, я полностью погружаюсь в тебя. Но мне этого мало. Дыхание настолько частое, что его уже не остановить. Мои руки гладят твое лицо, слегка сжимают горло, плечи, опускаются ниже. Возбуждение нагнетается до предела. Откидываю одеяло на пол. Жарко. Спина становится влажной. Как и я сама. Сажусь на тебя. Просто сажусь. Мы все еще погружены друг в друга в поцелуе. Откидываю голову назад. Рукой беру тебя за волосы. Вырывается легкий стон, Аахххх.
Желание возрастает с огромной скоростью. Я снова целую тебя. Не отрываясь, приподнимаюсь и медленно сажусь на твой член. Легонько.
Только на головку. И снова поднимаюсь. Опускаюсь, снова только на головку. Дразню тебя. Желание на пределе. Смотрю в твои глаза. Жду твоей реакции. Резко и глубоко или нежно? Стучит в висках.
Он
Я плавно поднимаю бедра и полностью в тебя вхожу. Слышу твой протяжный стон «ааах». Ты обратно падаешь на меня прижавшись своей грудью к моей, мы снова погружаемся в поцелуй, только в этот раз нежно играясь язычком. В это же время ты начинаешь плавно подмахивать попой, ты совершаешь такие движения, что просто сводишь меня с ума. Ты выпрямляешь спину. Я тоже начинаю плавные движения тазом, мы попадаем в такт. Наш темп увеличивается. Мы смотрим друг другу в глаза и утопаем в наслаждение.

Читайте также:  Вегето сосудистая дистония симптомы ком в горле

Чтобы не загружать ваш мозг, разделил свою историю на 3 части. Эта первая из них. Если понравится, завтра выложу вторую.

Ну епт, а я так ждал что-нибудь про волшебный плащ и волшебную шляпу в конце 🙁

источник

Синхронно двигаться между двумя парнями, как это любят показывать в порнофильмах, у меня не получилось: блондинчик и я постоянно сбивались с ритма. К нашему обоюдному облегчению, Андрей долго не выдержал. Почувствовав, как по его члену пробежала крупная дрожь, я инстинктивно отстранилась, а он тут же схватил член и поднес его к самому моему лицу. Я успела только прикрыть глаза. Мощная теплая струя ударила мне прямо в губы и даже забилась в одну ноздрю. Я к этому времени была в одном шаге от оргазма, и в такие моменты не очень страдаю щепетильностью. Хотите верьте, хотите — нет, но я открыла рот, одной рукой ввела в него извергающийся член Андрея, придерживая, чтобы он не ворвался дальше, чем следует, и проглотила все, что из него вылилось. Жаль, что я не подождала, пока все не соберется во рту, чтобы проглотить одним махом, как я это делаю сейчас — это позволяет определить, насколько большая порция тебе досталась. Как бы там ни было, Андрей разрядился основательно. Но член его оставался твердым, как камень, и я еще долго не отпускала его из своих мягких развратных губок, высасывая из него все соки.

Вскоре струя не меньшей силы ударила меня внутри, растекаясь, как мне казалось, по всем уголкам моего тела. Это разрядился блондинчик, огласив помещение долгим протяжным стоном, так что на него зашикали. Он устало лег на мою спину, придавив к кровати, и некоторое время еще подбрасывал свой таз, шлепая яичками по моей попке, но его член довольно быстро опал, и надолго его не хватило.

Мое предоргазменное состояние затягивалось. Эх, мне бы сейчас еще раз заняться любовью с Сашей! Но из полумрака выступил последний участник нашей спонтанной оргии — Сергей, все это время простоявший на шухере возле двери. Он оставался в трусах, под которыми я не заметила никакой выпуклости. По всей видимости, мальчик стеснялся, и даже пример его менее раскованных товарищей не подействовал на него. Мне же к тому времени было уже все равно. Сознание словно отделилось от тела, и за всем происходящим я наблюдала словно со стороны.

— Давай, Серега, — насмешливо протянул Андрей. — Не надо отрываться от коллектива.

Сергей неуверенно шагнул вперед. Кто-то подтолкнул его сзади, а забежавший за спину блондинчик резко сдернул с него трусы. Боже мой, у него даже не стоял! Хотя мальчик, безусловно, был хорош: чистое ангельское личико, хрупкое, но изящное телосложение, хорошие широкие мускулистые бедра, выдававшие в нем пловца или футболиста.

— Девочка сосет просто улетно, — подал мысль Андрей, с молчаливого согласия всех присутствующих взявший на себя роль лидера и в этой ситуации, — Сергей, тебе, наверно, еще никто никогда не отсасывал. Не хочешь попробовать? Второй раз спрашивать не стану, здесь и без тебя желающие найдутся.

— А вы отвернетесь? — негромко спросил Сергей.

— Еще чего! Лишать себя такого зрелища! — снова за всех решил Андрей. — Ну, что ты ломаешься? Начинай или отваливай!

Тут я решила проявить инициативу и не лишать Сергея удовольствия, которое он, возможно, будет вспоминать всю жизнь. Поднявшись с кровати, я подошла к нему и нежно обняла. Его руки легли мне на попку. Уже кое-что, подумала я и поцеловала его в губы. Целоваться с ним было одно удовольствие: его губы был полные, как у девушки, и очень горячие. Несколько раз аппетитно чмокнув в них, я надавила низом живота на его член и ощутила определенные изменения. Тогда я, недолго думая, опустилась на колени и поймала ртом его раскачивающуюся дубинку. Она была не такой длинной, как предыдущие, но очень красивой формы и нежно-розового цвета. Я сразу же вобрала почти всю и стала энергично нанизываться на нее, одновременно одной рукой массируя ему ягодицы, а другой придерживая основание члена, чтобы не поперхнуться. Сергей в ответ двигал бедрами и постанывал.

Войдя во вкус, я чего только не вытворяла с его членом! Вводила почти на всю длину в горло, потом вынимала и облизывала, крепко сжимала губами головку и водила по ней язычком, дарила ей самые нежные поцелуи, на которые только была способна. Но процесс совращения девственника затягивался. Подумав, что вряд ли Сергей сможет кончит таким способом, я вновь легла на кровать и призывно раздвинула ножки. Он больше не колебался и мгновенно оказался на мне. Несколько раз слепо ткнувшись членом мне между бедрами, он все же без посторонней помощи нашел дорогу и энергично задвигался. Желая успокоить его, я вцепилась ногтями ему в ягодицы, но он уже бурно кончал, уткнувшись мне в плечо. Мне оставалось только нежно обнять его теплое тело и прошептать на ухо несколько ободряющих слов.

Сергея быстро оттащили и сильные руки настойчиво заставили меня сесть на корточки. Открыв глаза, я увидела перед собой Сашу. Он встал на кровать, так что его вздыбленная плоть призывно закачалась перед моим носом. Ставшим уже привычным движением я осторожно оттянула назад его крайнюю плоть и забегала язычком по его набухшей головке. В ответ Саша опустил обе руки и стал нежно массировать мои груди. Я почувствовала, что вновь приближаюсь к оргазму. На этот раз я решила не отпускать его, пока не испытаю все до конца. Моя рука опустилась на обильно увлажненную щелочку, и пальцы привычно обхватили горошину клитора. Обхватив головку члена губами, я крепко сжала ее и стала делать круговые движения, стараясь нарисовать в воздухе воображаемую восьмерку.

Саша продержался как раз столько, сколько мне было нужно. В тот момент, когда в моей щелочке что-то взорвалось, а глаза затмили вспышки разноцветных молний, я почувствовала, как его руки судорожно сжались на моих грудях (на следующий день на них проступили отчетливые синяки), а мои губы разжались, чтобы набрать воздуха и тут же впустить обратно вместе со стоном удовлетворенной женщины, который ни с чем невозможно спутать. Отпустив мои груди, Саша резко застрочил рукой по своему члену, а я, недолго думая, приподняла навстречу ему свои груди. Он успел вложить его между ними, я, разумеется, тут же сильно сжала их, заключив уже извергающийся член в сладкий плен. Струи теплой спермы ударили меня в подбородок и растеклись по шее. Саша обессиленно уткнулся в мои пышные волосы, а я склонилась перед ним, обняв за ягодицы. Так мы простояли, как мне показалось, довольно долго, отдыхая после обоюдного оргазма.

Следующие минуты смешались для меня в красочной неразберихе. Получив свое, я почти полностью утратила интерес к происходившему. Помню только, как еще раз в меня вошел грязный тип, в то время как Андрей водил своим полунапряженным членом по моим губам. В моей щелке побывали еще двое, в том числе и скромняга Сергей, а потом меня перенесли на соседнюю кровать, потому что простыню, залитую спермой и моими выделениями, можно было выжимать. Там меня еще раз оприходовал Андрей, поставив раком и задавший хорошую трепку моей истерзанной щелочке.

Уже занимался рассвет, когда парни наконец полностью истощились и уже не могли заставить приободриться свои поникшие члены. Я по очереди чмокнула всех, за исключением того мерзкого типа, в губы и кончик члена и шагнула к открытому окну.

— Ты забыла вот это, — сказал подошедший Саша, протягивая мне тюбик с пастой.

— Может… — он понизил голос до шепота, — может, сходим куда-нибудь?

— Вообще-то можно, — легко согласилась я, не замечая явного комизма ситуации, — давай об этом поговорим завтра, то есть, уже сегодня, после линейки.

Юлька и Лариска, к счастью, сообразившие не поднимать тревогу, встретили меня понимающими взглядами. Нам повезло и в том, что в комнате мы жили втроем и больше свидетелей моих ночных похождений в нашем отряде не было. Андрей тоже сдержал слово, никому о них не разболтав. Частично из-за этого, но в основном из-за желания повторить свое приключение, на следующую ночь я снова шла по направлению к корпусу первого отряда. И снова со мной был тюбик. Но на этот раз в нем была не зубная паста, а вагинальный крем.

Категория: Подростки, Потеря девственности

Название: Женщины младшего школьного возраста

Ехал я как-то за городом на машине с купания и увидел на обочине трех голосующих девиц лет 12–13. Стукнуло чего-то в голову, решил их подбросить. Ехать было не совсем мне по дороге, но настроение было игривое, короче, почему бы и не подбросить девчонок. Двое сели на заднее сиденье, одна, что посмелее, уселась спереди. Выяснилось, что они тоже, так сказать дачники. Сами отправились купаться, а до их дачи километра эдак три. Идти в лом. Вот и решили по голосовать.

источник

Звуки «Boston Pops», играющих праздничные песни, лились из динамиков стерео в гостиной, смешиваясь со звуком крови, стучащей в ушах. На улице, не снижая темп, продолжал падать снег, укутывая город первозданной чистотой. Это было красиво, но обманчиво. Волосы на затылке Виктории приподнялись и тонкая струйка пота стекла по ее виску. Темная, коварная магия подстерегала их. Свист ветра стучащего в окно, доказывал это.

Насмешливый вызов Триумвирата подавал голос через бурю.

Но здесь, внутри огромной квартиры Макса она была защищена коконом желания и любви. Вместе их магия была мощной силой, которой приходилось считаться. До сих пор они были непобедимы. Но не один из демонов, с которыми они сражались, не был так близок к Источнику зла, как Триумвират.

Думай обо мне, прорычал Макс, его пальцы сжались на ее нежной коже.

Его слова эхом отозвались в ее голове, проявление глубокой душевной связи между Мастером и Знакомой. Их связь должна быть сильнее и глубже, если они хотят иметь хоть какую-то надежду на успех сегодня вечером.

Всегда, прохрипела она, обхватывая его тонкую талию, своими длинными ногами.

Его сила обвила ее, приподнимая высоко в воздухе, словно поддерживая сбруей. Повязка упала с ее глаз, она заморгала, ее взгляд приспосабливался к кошачьему, ночному видению, которое позволяло ей лицезреть ее любовника во всей красе.

Макс стоял между ее раздвинутыми бедрами, его темные волосы стали влажными от пота, и прилипали к его высокомерному лицу. Его глаза были темными и горящими, кожа золотой, его мускулы стали видны от резкого сексуального напряжения.

Как только его голова опустилась, и его губы приблизились к ее трепещущему лону, глубина его желания наполнила ее разум яростным рычанием, которое заставило ее дернуться в ее оковах.

У моей прекрасной кошечки красивая киска, пропел он. Мягкая, сладкая и вкусная.

Затем, его рот был между ее ног, его язык скользил по ее скользким складкам и гладил ее набухший клитор. Она выгнулась в его руках, ее тело дрожало от восхитительных мучений.

Изумленными, слегка приоткрытыми глазами, Виктория наблюдала за тем, как прекрасный мужчина пожирал ее в беспомощном восхищении. Их любовь добавляла эротизма каждому моменту. Максу нравилось иметь ее таким образом, его так сильно притягивал ее вкус, что он ежедневно вылизывал и посасывал ее, голодное рычание вибрирующие напротив ее нежной плоти, делало его удовольствие очевидным. Его наслаждение стимулировало ее, пока не доводило до предела, разрывая на части.

Ее сила росла вместе с экстазом, которым он распоряжался с греховным мастерством, увеличивая ее, наполняя квартиру до тех пор, пока деревянные потолочные балки и палубные полы не заскрипели от усилий сдержать эту силу.

— Позволь мне прикоснуться к тебе, — умоляла она, ее руки нервно сжались и опустились в не воле . Она с легкостью могла освободить себя, но она не делала этого. Это делало ее подчинение еще более ценным для него. За это он лелеял ее, а она обожала его за то что он видел в этом ее Силу, а не слабость.

Она задохнулась, когда его губы закружили вокруг ее клитора и он всосал его, наслаждение накатывающимися волнами проходило по ее телу. Его язык ритмично гладил твердый комочек нервов, что заставляло ее киску отчаянно сжиматься, в молчаливой мольбе быть наполненной.

Его голова наклонилась, и он выше приподнял ее, его язык толкался глубже, жестко трахая и быстро растворяясь, исследуя ее глубины.

Сильно кончая, Виктория закричала, ее спина изогнулась в тот момент, когда оргазм похитил ее зрение. Магия, словно рябь на воде, исходила из нее, вливаясь в Макса, пока его также как и ее дико трясло.

Его губы, язык и зубы продолжали ею пировать, рычания вырывались из его горла, пока он испивал ее до дна. Шелковые занавеси его волос терлись об внутренние стороны ее бедер, добавляя подавляющий шквал нахлынувших на нее чувств. Это было бы слишком, если бы не его любовь, которая сдерживала ее от вихря и не давала сойти с ума.

— О Боже, Макс, — всхлипнула она, вздрагивая от толчков.

Она никогда не думала, что секс может быть таким . . . горячим пока она не встретила Макса. Он вытворял с ее телом такие вещи, она никогда не думала, что на такое способна. Он не допускал между ними никаких барьеров, никакого сопротивления.

Макс освободил ее запястья, и она вяло опустилась в его руки, ее щека упала на его плечо, и ее губы касались его кожи.

Его вкус был афрозадиаком, поддерживая ее горячей и мокрой. Голодной.

Он аккуратно поставил ее на ноги, затем нежно, но настойчиво надавил ей на плечи.

С изяществом и благодарностью она опустилась на колени, рот наполнился слюной от желания попробовать его и от ощущения этого тяжелого предмета с выпуклыми венами, скользящего по ее языку. Она отчаянно нуждалась в этом, ее горло сжималось в ожидании.

Он взял увесистую длину, крепко сжимая рукой, и направил покрасневшую, блестящую головку в ее раскрытые губы.

— О да, — простонал он, его грудь вздымалась. — Ты выглядишь такой красивой, когда делаешь мне минет, малышка.

Горячий и пульсирующий член Макса неумолимо скользил в ее влажный ротик. Ее руки обхватили его ягодицы и притянули ближе, ее горло работало над тем, чтобы принять его и глубже заглотнуть.

Одну руку он сжал в кулак у основания члена, чтобы не толкнуться в нее слишком глубоко. Другой рукой он обхватил ее щеки, чувствуя как ее рот поклоняется его члену.

— Боже, — выдохнул он, она сжимала его ягодицы своими ладонями, в то время как ее язычок порхал над чувствительным местом под головкой. — Помедленнее котенок.

С влажным причмокиванием Виктория выпустила член, ее губки изогнулись в кошачьей улыбке. Наклонив голову, кончиком языка она очертила пульсирующую венку, затем покружила над его едва сдерживающейся рукой. Она отступила, переместившись выше, она нежно посасывала, ее эмоции запутались с ее физическим стремлением.

-Черт, — прорычал он, его бедра задрожали. — Соси его малышка. Не играйся.

Прикоснувшись губами к крошечному отверстию на головке, она слегка развела их, затем поглотила его резким наклоном головы.

Его рука отпустила ее щеки и схватила за затылок, держа ее обездвиженной, он трахал ее рот быстрыми, мелкими толчками. От восторга она стонала, ее бедра крепко сжались, борясь с ноющей пустотой в ее киске.

Ее щеки втянулись, глубоко втягивая, и его яростный триумфальный крик поднялся вверх через воздуховод, борясь со звуками ветра и вызова Триумвирата снаружи.

Дрожа, он горячо и густо кончил, сливочная жидкость его семени стекала по ее языку в горло. Его рука от поглаживания основания его члена, передвинулась к ее губам, жестко и быстро наполняя ее ждущий и готовый рот его спермой.

Сила которую она, кончая, давала ему, возвращалась к ней, горячее и намного мощнее, поток силы был настолько мощным, что она едва ли смогла принять его, если бы не дар Дариуса. Она чувствовала Макса внутри своего разума, его любовь текла сквозь нее защитным объятием, его наслаждение было для нее такой же необходимостью, как необходимость дышать.

Он высвободился из ее сосущего рта. В следующее мгновение, прохладный, ребристый бархат мягко коснулся ее спины, и Макс был на ней, коленом широко раздвигая ее ноги, чтобы его бедра могли устроиться между ними. Она замурлыкала почувствовав скользкую головку его члена тыкающегося в узкий вход ее киски.

Мощным толчком, он глубоко вошел в нее, его по прежнему твердый член толкался сквозь ее опухшие складки, пока он не вошел в нее до конца.

-Макс! — его имя было криком остановившим дыхание на ее губах, ее пальчики сжались от восторга, что он пульсировал в ней, подводя ее к ее пределам, самым восхитительным способом.

Читайте также:  В горле гнойнички с горошину

-Непослушный котенок, — проурчал он, уткнувшись в ее щечку. — Ты почти прикончила меня своим ртом.

— Столько сколько ты сможешь взять, — Он поднял голову и его взгляд обещал впереди много часов удовольствия. — Я всегда дам тебе столько, сколько ты сможешь взять, котенок.

— Дай мне это сейчас, — промурлыкала она, — Жестко и глубоко.

С кулаками сжатыми на одеяле, Макс услужил ей, пригвоздив ее к матрасу горячей длиной его великолепного члена. Он шептал непристойные слова ей на ушко, описывая, как она ощущалась вокруг него, как он любил ее горячую киску и жадные крики о большем.

Виктория вцепилась в его спину, ее длинные ноги обхватили его толкающиеся бедра, ее киска сжималась при каждом выходе и дрожала при каждом погружении. Ненасытно смакуя жесткость его страсти.

В том, как он брал ее, было отчаяние, первобытное желание погрузиться в нее так глубоко, как только было возможно, чтобы их никогда нельзя было разделить. Сегодня ночью они столкнуться с самым большим врагом в их жизни, и возможно они не смогут выжить.

— Я люблю тебя . . . такая красивая . . . моя . . .

Как только его эмоции наполнили ее разум и сердце, слезы потекли вниз по ее вискам, намочив ее волосы. Она обняла его потную, скользкую спину и еще шире раздвинула ноги, рыдая от дурманящего наслаждения его обладания ею, неистово содрогаясь от оргазма, сильнее, чем что-либо испытанное ей раньше.

источник

У любви свои законы или Будь моим Чудом

Тишину комнаты будоражили только настенные старенькие часы с кукушкой, отсчитывая время. В углу комнаты, на стареньком диванчике спала девушка. В свете полной луны ее фигурка казалась еще более хрупкой и беззащитной. Сон, и без того тревожный, нарушила вибрация телефона, спрятанного под подушкой.

Не глядя на дисплей, девушка ответила на вызов.

-Не клади трубку, — вместо приветствия раздался тихий мужской голос, заставивший девушку сесть в постели.

-Чего тебе? — прошептала девушка, стараясь не разбудить старушку, спящую в соседней комнате.

-Хотел услышать твой голос, — хрипло ответил парень, и грустно рассмеялся.

-Ты пьян? — уже не так враждебно уточнила девушка, поднимаясь с дивана и вставая у окна.

-Да, — хриплый голос, — Хотел напиться до беспамятства, но мозг не хочет отключаться. Все равно думаю о тебе.

-Не нужно, — прошептала девушка, закрывая глаза. Прислонилась лбом к прохладному стеклу.

-Хочу увидеть тебя, — тихий шепот, заставляющий сжиматься сердце. Господи, как же трудно сказать этому голосу ‘нет’.

-Не нужно, — вновь повторила девушка. Открыла глаза, в стекло барабанил дождь, капли воды стекали, прокладывая дорожки, и исчезали в темноте.

-Два часа до рассвета и я уйду, — тихо попросил мужской голос. Не надменный или властный, а просящий.

-Нет, — со вздохом, уже не так уверенно.

-Пожалуйста, — с мольбой в голосе прошептал парень,- Открой мне. Два часа, и с рассветом я уйду.

Девушка, накинув халатик, вышла в коридор, у входной двери остановилась. Прислушалась к шуму, доносившемуся из подъезда.

-Открой мне, — вновь тихо попросил парень. Сбросив вызов, девушка зажмурилась. Закрыв лицо ладонями, вздохнула. В дверь тихо заскреблись. Щелкнув замком, девушка открыла дверь. Парень сидел на корточках, прислонившись спиной к стене. Легкая куртка была небрежно переброшена через перила. Рубашка, мокрая насквозь, плотно облепила грудь парня, подчеркивая спортивную фигуру. Волосы, изрядно взъерошенные, торчали в разные стороны.

-Привет, — улыбнулся он, но улыбка не коснулась глаз. Девушка хмуро кивнула, и еще шире открыв дверь, придержала ее для парня. Опираясь о стену, молодой человек поднялся. Пошатнувшись, едва не упал, но успел придержаться за дверь одной рукой.

-Прости, я без цветов, — пробормотал парень, сунув руку в карман джинсов, извлек маленькую ромашку, на которой оставалось три лепестка, а ствол был переломан в нескольких местах. Взяв в руки протянутый цветочек, девушка подтолкнула парня к своей комнате.

-Только тихо, бабушка спит, — прошептала девушка. Парень кивнул, осторожно, насколько позволяло его нетрезвое состояние, разулся и пошел в комнату. Через мгновение девушка, открыв входную дверь, взяла куртку и вернулась в спальню.

Молодой человек, сняв мокрую одежду, улегся под одеяло с таким видом, как будто это его постель и, глубоко вздохнув, закрыл глаза.

-Ну, ты и наглый, — не удержалась девушка.

-Ты права, — просто ответил парень. Не открывая глаз, протянул руку в направлении девушки, — Полежи со мной.

Вновь мольба в голосе заставила девушку сдаться. Во-первых, не хотелось скандалить, во-вторых, утром на работу, а спать осталось менее трех часов. Ну, а в-третьих, просто хотелось оказаться в его ласковых объятиях.

Не дожидаясь согласия девушки, парень, ухватив ее за ладонь, притянул к себе, уложил ее голову на грудь. Начал перебирать длинные пряди, пропуская их сквозь пальцы, наслаждаясь ощущением покоя, которое дарила единственная девушка, которую он хотел назвать своей.

-Уйди от него, — едва слышно прошептал он. Девушка тяжело вздохнула. Как бы ей хотелось согласиться. Но это была не ее тайна.

-Спи, — тихо прошептала девушка. Судорожный вздох. Поцелуй в макушку. Ласковая горячая ладонь провела по спине. Когда дыхание парня стало размеренным и глубоким, девушка осторожно достала ромашку, спрятанную в кармане халатика.

-Там три лепестка, начни с ‘любит’, — услышала она хриплый сонный голос над ухом.

На другом конце города. Утро следующего дня.

-Ну, Асланчик, ты ведь мне обещал! — просила девушка, схватив парня за руку. Они сидели за столиком кафе, яркое летнее солнце играло лучами на стекле, бросая блики на милое личико девушки. Худенькую фигурку ладно обтягивали голубые джинсы, топ подчеркивал грудь и плоский живот. Раскосые карие глаза смотрели на мир сквозь густые черные ресницы. Короткие волосы на макушке, торча в разные стороны, переходили в удлиненные пряди на затылке, косая челка спускалась на лоб и щеку. На первый взгляд, девушка производила впечатление юной взбалмошной особы, маленького урагана, сметавшего все на своем пути. Если бы не глаза. В глазах читалась тоска и одиночество. Одиночество, скрывать которое становилось все сложнее. Одиночество, которое грызло изнутри, разъедая душу.

-Зарина! — серьезно ответил парень, — Я передумал! Я был пьян, а ты поймала меня на слове!

-Асланчик!- не унималась девушка, — Ну чего тебе стоит, а? Ты ведь меня любишь?

-Люблю, — парень начинал сдавать позиции, — Но свои.. свое достоинство я тоже люблю.

-Господи, — выдохнула Зарина, — Да ничего он тебе не сделает, ну, припугнет разок.

-Зарина, это он ТЕБЕ ничего не сделает, — пробормотал парень, — А меня размажет по стенке.

Парень замолчал, стараясь не смотреть в глаза девушке. Щенячий взгляд на милой мордашке.

— Так и быть, — грустно вздохнул парень, — Но если утром меня найдут за городом с пулей в башке, я буду тебе являться в кошмарах. До конца твоих дней.

-Аслан, не нужно драматизировать! — рассмеялась девушка, вставая из-за стола, — Все, я побежала. Вечером жду тебя у нас.

Парень печально вздохнул. Девушка, чмокнув его в щеку, похлопала по плечу и скрылась из кафе.

-И зачем я согласился? — задал парень риторический вопрос.

Осторожно, не создавая лишнего шума, спустилась в фойе дома. Кабинет Клима располагался на первом этаже. У двери стоял охранник, всем своим видом показывающий, что он честно отрабатывает свой хлеб, вернее свои баксы.

-Вадим, — улыбнулась я, парень улыбнулся в ответ, — Шеф у себя?

-У себя, — ответил парень, — Но тебе лучше пока туда не соваться.

-У него гость, — тихо сказал парень, — И с самого утра настроение у Клима Сергеевича не супер.

Я только отмахнулась от предупреждений парня.

-Что за гость?- допытывалась я, посмотрев на часы. Блин, кто там приперся? Аслан должен уже подъехать с минуты на минуту.

-Аслан твой, — еще шире улыбнулся охранник.

-Елки зеленые! — нахмурилась я, хитро посмотрев на парня, законючила, -Вадимчик? Сходи на кухню, а? Чай попей, там я утром тортик испекла.

-Хочешь с огнем поиграть, девочка? — серьезно спросил он. С Вадимом мы дружила давно, с тех пор, как он стал личным охранником Клима. Сильный, серьезный парень, знающий свое дело, на которого можно всегда положиться. И жена его Вероника, с которой они поженились около года назад, работала секретарем Клима, тоже была очень приятной девушкой.

-Вадим, а что еще мне делать? — серьезно спросила я. Он только вздохнул.

-Значит так, мелочь, я пойду, покурю,- вздохнул парень, — Только сильно не наглей, иначе шеф меня точно уволит.

-Вадим, я тебя умоляю! — улыбнулась я, -Где еще наш тиран найдет себе такого хорошего спеца? Не боись!

Вадим только хмыкнул, и пошел на улицу. Я, приблизившись к двери, осторожно приоткрыла ее. Выдохнула. Кажется, меня никто не заметил. Клим стоял у окна, спиной к Аслану, внимательно слушая слова моего друга. По напряженной позе Клима поняла, он нервничал. Это просто замечательно!

источник

Узкое и влажное, ее тело обхватывало его, пока они плавно соединялись. Мак опустился на локти, ощущая, как ее набухшие груди вжались в него, а бедра подались навстречу. Лицо Изабель с закрытыми глазами озарилось страстью, приоткрытые губы выражали чувственный призыв. Он возьмет ее, сделает Изабель своей и сообщит об этом всем миру, если потребуется. Его губы сомкнулись на ее губах, пока напряженный ствол плавно погружался внутрь. Ее стон заполнил его рот, губы пульсировали своей жизнью, пока он завладевал ими и посасывал.

Погрузившись в нее до предела, Мак одновременно проник в ее рот языком. Он упивался двойным проникновением, полностью завладевая ею. Ее теплое естество сжимало его напряженную твердую плоть, а бархатистый ротик обхватывал его хозяйничающий язык.

Мак начал плавно выходить из нее, но ноги Изабель быстро обхватили его талию и сжали. Она лихорадочно ерзала под ним, жестко толкаясь тазом. Властная хватка ее бедер, отчаянные движения вокруг его твердого ствола — все это невозможно было игнорировать. Мак погрузился в нее без капли сомнений. Когда его бедра стали жестко вминаться в нее, их губы разомкнулись, и где-то в глубине ее груди зародился хрип. Мак вновь вдолбился в нее, вспоминая поблескивающую влагу, нежные как лепестки цветов складочки, и Изабель опять захрипела от проникновения. Ее податливое тело побуждало его продолжать, заставляя погружаться в глубины ее естества. Он вдолбился в нее раз, другой, третий, и каждый раз Изабель выгибалась вверх, жадно встречая каждый толчок.

— Да, — прошипел Мак, чувствуя, как ее бедра отчаянно стискивают его бока и раскачиваются под ним.

Именно так он хотел ее — открыто показывающую, что она нуждается в нем так же, как и он в ней.

Когда спина Изабель выгнулась, чтобы встретить его очередной толчок, Мак подхватил ее и поднял. Ее ноги все еще скрещивались на его пояснице, и Мак встал на колени, жестко и быстро двигая бедрами. Удерживая Изабель на месте, он пронзал ее своей плотью, глубоко, мощно, входя по самую мошонку. Ее тело задрожало от сокрушительного проникновения, низкое «ух» сорвалось с ее губ, холмики грудей вжались в его торс. Мак погружался в нее, растягивая ее стеночки и содрогаясь от остервенелой нужды обладать ею. И когда ее ноги ослабли, полностью доверяя ему вес ее тела, Мак вновь вдолбился в нее, заставляя Изабель выгнуть спину со стоном, который он едва услышал за ревом собственной крови в ушах.

Желание смешалось с нуждой, его тело слилось с ней, и пока Мак как никогда жестко и глубоко вколачивался в нее, в мозгу пылала лишь одна мысль.

Изабель опустилась с мощным толчком, отдавшимся в самих ее костях, и каменно-твердая эрекция Мака угрожала разорвать ее надвое.

— Изабель, — застонал он, вновь наполняя ее. — Изабель, — хрипло шептал он, вновь вскидывая бедра.

Насаживаясь на его набухшую плоть как на кол, Изабель отдавалась сладкой агонии, взбурлившей в ее животе. Она стонала и извивалась, но ее тело охотно насаживалось на него вопреки переполнявшему ее ощущению наполненности. Дикая пульсация, которую он вызывал в ее клиторе, не стихала ни на секунду, и теперь, когда ее комочек терся о рельефный пресс Мака и жестко ударялся об его твердый пах, набухшая плоть воспылала новой безумной лихорадкой.

Он снова делал это. С каждым резким ударом бедер Мак усиливал напряжение в ее теле. Изабель жаждала этого и страшилась, но он снова насаживал ее на себя. Она дернулась, застонала, запрокинув голову, но Мак прочно удерживал ее на месте, стальные мышцы обхватывали ее тело, пока она пальчиками хваталась за его спину.

Мак снова и снова вколачивался в нее, с каждым толчком все сильнее, подбрасывая ее все выше, его темп учащался. Жар и фрикции их тел провоцировали трение между ее бедер, вызывая пульсацию в и без того чувствительной плоти. Ее соски царапали его разгоряченную кожу, Мак сохранял свой лихорадочный ритм, и экстаз продолжал нарастать — мучительный, чудесный, достигавший невыносимого уровня.

— О боже, — захныкала Изабель, неровно и хрипло вздыхая.

Внезапно все ее тело содрогнулось в спазме. Цепочка бурных взрывов расколола ее на части, перехватила дыхание и опалила ее естество. Ее бедра хаотичными бьющимися движениями вжимались в него, сминая ее сладкое местечко, грубо ударяя по нему, пока удовольствие не взметнулось ракетой, и Изабель не забилась в пылких конвульсиях.

Плоть Мака тут же отреагировала, еще сильнее разбухнув в ней, и пик ее оргазма достиг масштабов катаклизма. Сотрясающие судороги накатывали одна за другой, угрожая разорвать ее на части. Пульсирующие волны прокатывались по набухшей плоти Мака, и он содрогнулся в ней — раз, потом другой.

— Мак, — попыталась закричать Изабель, но крик застрял в горле, когда он резко насадил ее на себя.

Мак ритмично хрипел, пришпиливая их тела друг к другу, ее повторяющиеся конвульсии стискивали его ствол. Изабель невольно вжималась в него, когда волны удовольствия накрывали ее одна за другой — невыносимые, необъятные и прекрасные. Внезапно бедра Мака зашлись в резком стаккато коротких толчков. Теперь Изабель по-настоящему закричала, все тело затряслось в экстазе, стискивая его внутри. Ее ноги упали с его талии, руки обмякли, отпустив спину, и Мак вдолбился в нее в последний раз. Он подался вперед, окружая ее всем своим телом и зарываясь лицом в ее груди, забывшись в оргазме.

Ее последние судороги яростно сжимали его член, и сквозь свои хриплые вдохи Изабель услышала, как зашипел Мак. Теперь он полностью удерживал ее вес, и хоть ее голова безвольно запрокинулась, ее бедра не могли остановиться. Они все еще самопроизвольно и беспорядочно толкались навстречу его паху, когда Мак наклонился, и сначала ее плечи, а потом спина и, наконец, бедра коснулись прохладного одеяла. Мак оставался над ней и внутри нее, когда остаточные волны напряженного оргазма заставили ее дернуться еще раз, и она наконец-то легла неподвижно.

Дыхание хрипом срывалось с их губ, но Мак медленно опустил губы к ее уху.

— Я люблю тебя, Изабель, — прошептал он.

Ее отяжелевшие веки тут же распахнулись, она почти не верила услышанному. Мак слегка приподнялся над ней, и Изабель увидела его лицо. Он посмотрел ей в глаза, а потом взгляд тут же опустился к ее губам.

— Я люблю тебя, Мак, — прошептала она почти беззвучно.

Тогда он улыбнулся — и его улыбка настолько преисполнилась счастьем, что как будто осветила погруженную в сумрак комнату. Но секунду спустя Изабель уже не видела этого, потому что Мак крепко обнял ее, и ее руки обвились вокруг его спины. Веки медленно опустились, и она представила себе его улыбку, зная, что она вторит ее собственной.

Электронное письмо от Шэрон едва не заставило Мака сесть на постели, но это разбудило бы Изабель. После двух кошмаров подряд она наконец-то уснула где-то между двумя и тремя часами ночи. Теперь она мирно спала, устроившись на изгибе его руки, тихое дыхание овевало его грудь. Свет в окне говорил о том, что уже наступило позднее утро, но Мак не собирался ее будить.

Он пролистал обратно к началу на небольшом экране телефона и перечитал письмо. Криминалисты нашли на теле Анджелы неизвестное вещество, которое пытались идентифицировать. И отпечаток перчатки! Скальпель содержал частичный отпечаток большого пальца. Хамелеон, скорее всего, надел хирургические перчатки, ультра-тонкие и искусно сделанные. Должно быть, он очень крепко стискивал сталь. Отпечаток остался сквозь латекс.

Хамелеон допускает ошибки.

Художники уже работали над рисунком Священника, описаниями из видения Изабель со стетоскопа, и кадрами с камер видеонаблюдения, чтобы составить новую характеристику внешности. Куантико в этот раз пообещали цифровую поддержку. Новости о Хамелеоне распространялись по всему миру.

источник

Вашу мысль,
мечтающую на размягченном мозгу,
как выжиревший лакей на засаленной кушетке,
буду дразнить об окровавленный сердца лоскут:
досыта изъиздеваюсь, нахальный и едкий.

У меня в душе ни одного седого волоса,
и старческой нежности нет в ней!
Мир огромив мощью голоса,
иду — красивый,
двадцатидвухлетний.

Нежные!
Вы любовь на скрипки ложите.
Любовь на литавры ложит грубый.
А себя, как я, вывернуть не можете,
чтобы были одни сплошные губы!

Читайте также:  Вскакивает один и тот же прыщик в горле

Приходите учиться —
из гостиной батистовая,
чинная чиновница ангельской лиги.

И которая губы спокойно перелистывает,
как кухарка страницы поваренной книги.

Хотите —
буду от мяса бешеный
— и, как небо, меняя тона —
хотите —
буду безукоризненно нежный,
не мужчина, а — облако в штанах!

Не верю, что есть цветочная Ницца!
Мною опять славословятся
мужчины, залежанные, как больница,
и женщины, истрепанные, как пословица.

Вы думаете, это бредит малярия?

«Приду в четыре»,— сказала Мария.
Восемь.
Девять.
Десять.

Вот и вечер
в ночную жуть
ушел от окон,
хмурый,
декабрый.

В дряхлую спину хохочут и ржут
канделябры.

Меня сейчас узнать не могли бы:
жилистая громадина
стонет,
корчится.
Что может хотеться этакой глыбе?
А глыбе многое хочется!

Ведь для себя не важно
и то, что бронзовый,
и то, что сердце — холодной железкою.
Ночью хочется звон свой
спрятать в мягкое,
в женское.

И вот,
громадный,
горблюсь в окне,
плавлю лбом стекло окошечное.
Будет любовь или нет?
Какая —
большая или крошечная?
Откуда большая у тела такого:
должно быть, маленький,
смирный любёночек.
Она шарахается автомобильных гудков.
Любит звоночки коночек.

Еще и еще,
уткнувшись дождю
лицом в его лицо рябое,
жду,
обрызганный громом городского прибоя.

Полночь, с ножом мечась,
догнала,
зарезала,—
вон его!

Упал двенадцатый час,
как с плахи голова казненного.

В стеклах дождинки серые
свылись,
гримасу громадили,
как будто воют химеры
Собора Парижской Богоматери.

Проклятая!
Что же, и этого не хватит?
Скоро криком издерется рот.
Слышу:
тихо,
как больной с кровати,
спрыгнул нерв.
И вот,—
сначала прошелся
едва-едва,
потом забегал,
взволнованный,
четкий.
Теперь и он и новые два
мечутся отчаянной чечеткой.

Рухнула штукатурка в нижнем этаже.

Нервы —
большие,
маленькие,
многие!—
скачут бешеные,
и уже
у нервов подкашиваются ноги!

А ночь по комнате тинится и тинится,—
из тины не вытянуться отяжелевшему глазу.

Двери вдруг заляскали,
будто у гостиницы
не попадает зуб на зуб.

Вошла ты,
резкая, как «нате!»,
муча перчатки замш,
сказала:
«Знаете —
я выхожу замуж».

Что ж, выходите.
Ничего.
Покреплюсь.
Видите — спокоен как!
Как пульс
покойника.
Помните?
Вы говорили:
«Джек Лондон,
деньги,
любовь,
страсть»,—
а я одно видел:
вы — Джоконда,
которую надо украсть!
И украли.

Опять влюбленный выйду в игры,
огнем озаряя бровей загиб.
Что же!
И в доме, который выгорел,
иногда живут бездомные бродяги!

Дразните?
«Меньше, чем у нищего копеек,
у вас изумрудов безумий».
Помните!
Погибла Помпея,
когда раздразнили Везувий!

Эй!
Господа!
Любители
святотатств,
преступлений,
боен,—
а самое страшное
видели —
лицо мое,
когда
я
абсолютно спокоен?

И чувствую —
«я»
для меня мало.
Кто-то из меня вырывается упрямо.

Allo!
Кто говорит?
Мама?
Мама!
Ваш сын прекрасно болен!
Мама!
У него пожар сердца.
Скажите сестрам, Люде и Оле,—
ему уже некуда деться.
Каждое слово,
даже шутка,
которые изрыгает обгорающим ртом он,
выбрасывается, как голая проститутка
из горящего публичного дома.
Люди нюхают —
запахло жареным!
Нагнали каких-то.
Блестящие!
В касках!
Нельзя сапожища!
Скажите пожарным:
на сердце горящее лезут в ласках.
Я сам.
Глаза наслезнённые бочками выкачу.
Дайте о ребра опереться.
Выскочу! Выскочу! Выскочу! Выскочу!
Рухнули.
Не выскочишь из сердца!

На лице обгорающем
из трещины губ
обугленный поцелуишко броситься вырос.

Мама!
Петь не могу.
У церковки сердца занимается клирос!

Обгорелые фигурки слов и чисел
из черепа,
как дети из горящего здания.
Так страх
схватиться за небо
высил
горящие руки «Лузитании».

Трясущимся людям
в квартирное тихо
стоглазое зарево рвется с пристани.
Крик последний,—
ты хоть
о том, что горю, в столетия выстони!

Славьте меня!
Я великим не чета.
Я над всем, что сделано,
ставлю «nihil».

Никогда
ничего не хочу читать.
Книги?
Что книги!

Я раньше думал —
книги делаются так:
пришел поэт,
легко разжал уста,
и сразу запел вдохновенный простак —
пожалуйста!
А оказывается —
прежде чем начнет петься,
долго ходят, размозолев от брожения,
и тихо барахтается в тине сердца
глупая вобла воображения.
Пока выкипячивают, рифмами пиликая,
из любвей и соловьев какое-то варево,
улица корчится безъязыкая —
ей нечем кричать и разговаривать.

Городов вавилонские башни,
возгордясь, возносим снова,
а бог
города на пашни
рушит,
мешая слово.

Улица муку молча пёрла.
Крик торчком стоял из глотки.
Топорщились, застрявшие поперек горла,
пухлые taxi и костлявые пролетки
грудь испешеходили.

Чахотки площе.
Город дорогу мраком запер.

И когда —
все-таки!—
выхаркнула давку на площадь,
спихнув наступившую на горло паперть,
думалось:
в хорах архангелова хорала
бог, ограбленный, идет карать!

А улица присела и заорала:
«Идемте жрать!»

Гримируют городу Круппы и Круппики
грозящих бровей морщь,
а во рту
умерших слов разлагаются трупики,
только два живут, жирея —
«сволочь»
и еще какое-то,
кажется, «борщ».

Поэты,
размокшие в плаче и всхлипе,
бросились от улицы, ероша космы:
«Как двумя такими выпеть
и барышню,
и любовь,
и цветочек под росами?»
А за поэтами —
уличные тыщи:
студенты,
проститутки,
подрядчики.

Господа!
Остановитесь!
Вы не нищие,
вы не смеете просить подачки!

Нам, здоровенным,
с шаго саженьим,
надо не слушать, а рвать их —
их,
присосавшихся бесплатным приложением
к каждой двуспальной кровати!

Их ли смиренно просить:
«Помоги мне!»
Молить о гимне,
об оратории!
Мы сами творцы в горящем гимне —
шуме фабрики и лаборатории.

Что мне до Фауста,
феерией ракет
скользящего с Мефистофелем в небесном паркете!
Я знаю —
гвоздь у меня в сапоге
кошмарней, чем фантазия у Гете!

Я,
златоустейший,
чье каждое слово
душу новородит,
именинит тело,
говорю вам:
мельчайшая пылинка живого
ценнее всего, что я сделаю и сделал!

Слушайте!
Проповедует,
мечась и стеня,
сегодняшнего дня крикогубый Заратустра!
Мы
с лицом, как заспанная простыня,
с губами, обвисшими, как люстра,
мы,
каторжане города-лепрозория,
где золото и грязь изъязвили проказу,—
мы чище венецианского лазорья,
морями и солнцами омытого сразу!

Плевать, что нет
у Гомеров и Овидиев
людей, как мы,
от копоти в оспе.
Я знаю —
солнце померкло б, увидев
наших душ золотые россыпи!

Жилы и мускулы — молитв верней.
Нам ли вымаливать милостей времени!
Мы —
каждый —
держим в своей пятерне
миров приводные ремни!

Это взвело на Голгофы аудиторий
Петрограда, Москвы, Одессы, Киева,
и не было ни одного,
который
не кричал бы:
«Распни,
распни его!»
Но мне —
люди,
и те, что обидели —
вы мне всего дороже и ближе.

Видели,
как собака бьющую руку лижет?!

Я,
обсмеянный у сегодняшнего племени,
как длинный
скабрезный анекдот,
вижу идущего через горы времени,
которого не видит никто.

Где глаз людей обрывается куцый,
главой голодных орд,
в терновом венце революций
грядет шестнадцатый год.

А я у вас — его предтеча;
я — где боль, везде;
на каждой капле слёзовой течи
распял себя на кресте.
Уже ничего простить нельзя.
Я выжег души, где нежность растили.
Это труднее, чем взять
тысячу тысяч Бастилий!

И когда,
приход его
мятежом оглашая,
выйдете к спасителю —
вам я
душу вытащу,
растопчу,
чтоб большая!—
и окровавленную дам, как знамя.

Ах, зачем это,
откуда это
в светлое весело
грязных кулачищ замах!

Пришла
и голову отчаянием занавесила
мысль о сумасшедших домах.

И —
как в гибель дредноута
от душащих спазм
бросаются в разинутый люк —
сквозь свой
до крика разодранный глаз
лез, обезумев, Бурлюк.
Почти окровавив исслезенные веки,
вылез,
встал,
пошел
и с нежностью, неожиданной в жирном человеке
взял и сказал:
«Хорошо!»
Хорошо, когда в желтую кофту
душа от осмотров укутана!
Хорошо,
когда брошенный в зубы эшафоту,
крикнуть:
«Пейте какао Ван-Гутена!»

И эту секунду,
бенгальскую,
громкую,
я ни на что б не выменял,
я ни на…

А из сигарного дыма
ликерною рюмкой
вытягивалось пропитое лицо Северянина.
Как вы смеете называться поэтом
и, серенький, чирикать, как перепел!
Сегодня
надо
кастетом
кроиться миру в черепе!

Вы,
обеспокоенные мыслью одной —
«изящно пляшу ли»,—
смотрите, как развлекаюсь
я —
площадной
сутенер и карточный шулер.
От вас,
которые влюбленностью мокли,
от которых
в столетия слеза лилась,
уйду я,
солнце моноклем
вставлю в широко растопыренный глаз.

Невероятно себя нарядив,
пойду по земле,
чтоб нравился и жегся,
а впереди
на цепочке Наполеона поведу, как мопса.
Вся земля поляжет женщиной,
заерзает мясами, хотя отдаться;
вещи оживут —
губы вещины
засюсюкают:
«цаца, цаца, цаца!»

Вдруг
и тучи
и облачное прочее
подняло на небе невероятную качку,
как будто расходятся белые рабочие,
небу объявив озлобленную стачку.
Гром из-за тучи, зверея, вылез,
громадные ноздри задорно высморкая,
и небье лицо секунду кривилось
суровой гримасой железного Бисмарка.
И кто-то,
запутавшись в облачных путах,
вытянул руки к кафе —
и будто по-женски,
и нежный как будто,
и будто бы пушки лафет.

Вы думаете —
это солнце нежненько
треплет по щечке кафе?
Это опять расстрелять мятежников
грядет генерал Галифе!

Выньте, гулящие, руки из брюк —
берите камень, нож или бомбу,
а если у которого нету рук —
пришел чтоб и бился лбом бы!
Идите, голодненькие,
потненькие,
покорненькие,
закисшие в блохастом грязненьке!
Идите!
Понедельники и вторники
окрасим кровью в праздники!
Пускай земле под ножами припомнится,
кого хотела опошлить!

Земле,
обжиревшей, как любовница,
которую вылюбил Ротшильд!
Чтоб флаги трепались в горячке пальбы,
как у каждого порядочного праздника —
выше вздымайте, фонарные столбы,
окровавленные туши лабазников.

Изругивался,
вымаливался,
резал,
лез за кем-то
вгрызаться в бока.

На небе, красный, как марсельеза,
вздрагивал, околевая, закат.

Ночь придет,
перекусит
и съест.
Видите —
небо опять иудит
пригоршнью обгрызанных предательством звезд?

Пришла.
Пирует Мамаем,
задом на город насев.
Эту ночь глазами не проломаем,
черную, как Азеф!

Ежусь, зашвырнувшись в трактирные углы,
вином обливаю душу и скатерть
и вижу:
в углу — глаза круглы,—
глазами в сердце въелась богоматерь.
Чего одаривать по шаблону намалеванному
сиянием трактирную ораву!
Видишь — опять
голгофнику оплеванному
предпочитают Варавву?
Может быть, нарочно я
в человечьем месиве
лицом никого не новей.
Я,
может быть,
самый красивый
из всех твоих сыновей.
Дай им,
заплесневшим в радости,
скорой смерти времени,
чтоб стали дети, должные подрасти,
мальчики — отцы,
девочки — забеременели.
И новым рожденным дай обрасти
пытливой сединой волхвов,
и придут они —
и будут детей крестить
именами моих стихов.

Я, воспевающий машину и Англию,
может быть, просто,
в самом обыкновенном Евангелии
тринадцатый апостол.
И когда мой голос
похабно ухает —
от часа к часу,
целые сутки,
может быть, Иисус Христос нюхает
моей души незабудки.

Мария! Мария! Мария!
Пусти, Мария!
Я не могу на улицах!
Не хочешь?
Ждешь,
как щеки провалятся ямкою
попробованный всеми,
пресный,
я приду
и беззубо прошамкаю,
что сегодня я
«удивительно честный».
Мария,
видишь —
я уже начал сутулиться.

В улицах
люди жир продырявят в четырехэтажных зобах,
высунут глазки,
потертые в сорокгодовой таске,—
перехихикиваться,
что у меня в зубах
— опять!—
черствая булка вчерашней ласки.
Дождь обрыдал тротуары,
лужами сжатый жулик,
мокрый, лижет улиц забитый булыжником труп,
а на седых ресницах —
да!—
на ресницах морозных сосулек
слезы из глаз —
да!—
из опущенных глаз водосточных труб.
Всех пешеходов морда дождя обсосала,
а в экипажах лощился за жирным атлетом атлет;
лопались люди,
проевшись насквозь,
и сочилось сквозь трещины сало,
мутной рекой с экипажей стекала
вместе с иссосанной булкой
жевотина старых котлет.

Мария!
Как в зажиревшее ухо втиснуть им тихое слово?
Птица
побирается песней,
поет,
голодна и звонка,
а я человек, Мария,
простой,
выхарканный чахоточной ночью в грязную руку Пресни.
Мария, хочешь такого?
Пусти, Мария!
Судорогой пальцев зажму я железное горло звонка!

Звереют улиц выгоны.
На шее ссадиной пальцы давки.

Видишь — натыканы
в глаза из дамских шляп булавки!

Детка!
Не бойся,
что у меня на шее воловьей
потноживотые женщины мокрой горою сидят,—
это сквозь жизнь я тащу
миллионы огромных чистых любовей
и миллион миллионов маленьких грязных любят.
Не бойся,
что снова,
в измены ненастье,
прильну я к тысячам хорошеньких лиц,—
«любящие Маяковского!»—
да ведь это ж династия
на сердце сумасшедшего восшедших цариц.
Мария, ближе!
В раздетом бесстыдстве,
в боящейся дрожи ли,
но дай твоих губ неисцветшую прелесть:
я с сердцем ни разу до мая не дожили,
а в прожитой жизни
лишь сотый апрель есть.
Мария!

Поэт сонеты поет Тиане,
а я —
весь из мяса,
человек весь —
тело твое просто прошу,
как просят христиане —
«хлеб наш насущный
даждь нам днесь».

Мария!
Имя твое я боюсь забыть,
как поэт боится забыть
какое-то
в муках ночей рожденное слово,
величием равное богу.
Тело твое
я буду беречь и любить,
как солдат,
обрубленный войною,
ненужный,
ничей,
бережет свою единственную ногу.
Мария —
не хочешь?
Не хочешь!

Значит — опять
темно и понуро
сердце возьму,
слезами окапав,
нести,
как собака,
которая в конуру
несет
перееханную поездом лапу.
Кровью сердце дорогу радую,
липнет цветами у пыли кителя.
Тысячу раз опляшет Иродиадой
солнце землю —
голову Крестителя.
И когда мое количество лет
выпляшет до конца —
миллионом кровинок устелется след
к дому моего отца.

Вылезу
грязный (от ночевок в канавах),
стану бок о бок,
наклонюсь
и скажу ему на ухо:
— Послушайте, господин бог!
Как вам не скушно
в облачный кисель
ежедневно обмакивать раздобревшие глаза?
Давайте — знаете —
устроимте карусель
на дереве изучения добра и зла!
Вездесущий, ты будешь в каждом шкапу,
и вина такие расставим по столу,
чтоб захотелось пройтись в ки-ка-пу
хмурому Петру Апостолу.
А в рае опять поселим Евочек:
прикажи,—
сегодня ночью ж
со всех бульваров красивейших девочек
я натащу тебе.
Хочешь?
Не хочешь?
Мотаешь головою, кудластый?
Супишь седую бровь?
Ты думаешь —
этот,
за тобою, крыластый,
знает, что такое любовь?
Я тоже ангел, я был им —
сахарным барашком выглядывал в глаз,
но больше не хочу дарить кобылам
из сервской муки изваянных ваз.
Всемогущий, ты выдумал пару рук,
сделал,
что у каждого есть голова,—
отчего ты не выдумал,
чтоб было без мук
целовать, целовать, целовать?!
Я думал — ты всесильный божище,
а ты недоучка, крохотный божик.
Видишь, я нагибаюсь,
из-за голенища
достаю сапожный ножик.
Крыластые прохвосты!
Жмитесь в раю!
Ерошьте перышки в испуганной тряске!
Я тебя, пропахшего ладаном, раскрою
отсюда до Аляски!

Меня не остановите.
Вру я,
в праве ли,
но я не могу быть спокойней.
Смотрите —
звезды опять обезглавили
и небо окровавили бойней!
Эй, вы!
Небо!
Снимите шляпу!
Я иду!

Вселенная спит,
положив на лапу
с клещами звезд огромное ухо.

«Облако в штанах» — одно из наиболее известных и популярных произведений Маяковского, дающее представление об отличительных особенностях его таланта и мировоззрения. Поэт работал над ним около полутора лет и впервые представил публике в 1915 г. При авторском чтении присутствовала Л. Брик, которая произвела на Маяковского неизгладимое впечатление. Он посвятил ей свою поэму. Это стало началом долгого мучительного романа.

Первоначально стихотворение называлось «Тринадцать апостолов» и была значительно больше по объему. Из-за слишком острых высказываний в адрес церкви произведение было запрещено цензурой и подверглось значительной авторской переработке.

Стих относится к любовной лирике, так как в основе сюжета лежит ожидание лирического героя своей возлюбленной. Это мучительное ожидание переходит в ненависть, когда герой узнает, что любимая собирается выйти замуж. Оставшаяся часть поэмы – философское размышление автора, описание переполняющих его чувств.

«Облако в штанах» в максимальной степени дает представление о тех выразительных приемах, которые использовал Маяковский: нестандартный размер, обильное употребление неологизмов и искаженных слов, неточная и рваная рифма, оригинальные метафоры и сравнения.

Долгое ожидание Марии превращается для поэта в настоящую пытку. За лаконичным описанием течения времени («Восемь. Девять. Десять.») скрывается с трудом подавляемый гнев и нетерпение. Известие о предстоящем браке Марии лирический герой встречает внешне спокойно, но из его души «вырывается упрямо» гигантское чувство злобы и ненависти к окружающему миру.

Это чувство Маяковский выплескивает против пошлости и мерзости буржуазного общества. Если раньше творческий процесс представлялся ему относительно простым делом, то теперь, глядя на отвратительную действительность, он не может выразить свои ощущения. Все яркие слова погибли, остались лишь «сволочь и… кажется, «борщ»». Это утверждение поэта очень существенно. Он никогда не испытывал недостатка в словах и в любое время создавал новые.

Злость приводит поэта к мысли о беспощадной расправе с несовершенным обществом. Он призывает взяться за оружие и серые будничные дни «окрасить кровью в праздники».

Маяковский на протяжении всей поэмы выдвигает на первый план значимость своего «Я». Это не только проявление эгоизма, но и утверждение приоритета отдельной личности над интересами и мнением инертной толпы. Апофеозом этой мысли является признание автором себя «тринадцатым апостолом» и приближение к Иисусу Христу.

В финале поэмы автор вновь обращается к Марии с униженной грубой мольбой. Он откровенно просит женщину отдать свое тело. Отказ приводит к новой вспышке ярости. Неудовлетворенный поэт с нетерпением ждет своей смерти в предвкушении разговора с Богом. Он обвиняет создателя в бессилии и грозится уничтожить весь рай. Эта угроза в максимальной степени передает настроение поэта и подчеркивает его непримиримый характер.

источник